Шахматная комната. Сценарный рассказ

Дельфийский аэропорт очень мил.Он совсем не похож на те бесконечные воздушные гавани, где часами бродят между витринами, голограммами и автоматическими контрольными воротами. Здесь всего один терминал, несколько мраморных колонн, старый платан у выхода и запах нагретого солнцем камня.От стоянки автомобилей к святилищу ведет комфортная дорога. Кажется, стоит лишь немного оглядеться — и вот-вот встретишь послов Спарты, философов из Афин или какого-нибудь царя Лидии с золотыми дарами. Но вместо них навстречу попадаются в основном историки и шахматисты — Дельфийский храм Аполлона это прежде всего музей и клуб олимпийских шахмат. Храм стоит на склоне горы, среди кипарисов и скал. Отсюда открывается грандиозный вид на горы и море вдали. Именно здесь назначили друг другу встречу два уважаемых господина родом из Франции. Назначили, чтобы вновь поиграть и вспомнить великое прошлое.

Первый господин прибыл в Дельфы налегке.
В правой руке он держал потертый кожаный портфель, в левой — соломенную шляпу. На нем был светлый льняной костюм. Вокруг — ни свиты, ни слуг, ни багажа. Господин вообще не любил лишних вещей, что указывало на научный склад его ума.
Так и есть! В свое время господин считался одним из лучших математиков Франции, писал трактаты по геометрии, механике и анализу бесконечно малых величин. Именно он ввел термин «комплексное число». Заслуга, кстати, вполне действительная, а не мнимая. С тем же увлечением господин проектировал крепости, а его трактат о машинах был проникнут удивительно современной мыслью: хорошая система не терпит ударов, трения и резких движений.
Кроме того, господин имел чин дивизионного генерала.

Второй господин появился иначе.
В плотном кольце охраны, напоминающей то ли гренадеров, то ли корсиканских мафиози, он вышел из дверей аэропорта. Чуть ниже среднего роста, лысоватый, в темных очках, белых обтягивающих джинсах и серой напоминающей мундир куртке. На открытой шее блестела золотая цепь с орлом.
Тут же подкатил длинный черный лимузин с тонированными стеклами. Затем второй. Затем джип с пулеметчиками.
Прежде чем влезть в машину, господин снял очки и взглянул на синее небо.
— Южное, как на родине — сказал он, вернул очки на место и проворно прыгнул на заднее сиденье.

Комната для игры в шахматы «Франция» оказалась неожиданно скромной. Высокий потолок терялся в полумраке. Где-то в вышине светились готические витражи, но свет их был тусклым, как от далеких звезд.
Ниже господствовал мрамор и росписи в псевдоантичном стиле. Между колоннами стояли бюсты ученых, полководцев, политиков и революционеров. Отдельно художники и гастрономы. Совсем внизу на стенах висели работы модернистов и импрессионистов, кое-где виднелись шахматные диаграммы знаменитых партий.
Генерал и ученый Лазар Карно, а вы уже, конечно, догадались, что первым господином был именно он, сидел за шахматным столом и ожидал партнера. Прежде чем занять место, он с некоторой грустью осмотрел галерею скульптурных портретов — своего, Карно, не нашел. Зато Бонапарта было аж три штуки, в разных видах. Когда Карно уже несколько утомился от разглядывания артефактов и ожидания, к храму наконец подъехал черный кортеж.

Император Наполеон Бонапарт вышел из машины. Жарко. Он снова взглянул на небо. Местное солнце палило нещадно. Император сбросил серую куртку или камзол, черт разберет современную моду, и остался в джинсах и майке. Белые джинсы, кажется, слишком обтягивали чуть полные ляжки, но руки и торс выглядели крепкими. Спереди на майке никаких логотипов не было, однако сзади оказался номер — один.
Император попросил охрану остаться снаружи, а сам вошел в холл храма Аполлона.
Посреди обширного пространства возвышались две статуи — Златокудрый Бог и его сестра Артемида. Обе раскрашены. На руках у Аполлона, словно младенец, маленькая фигурка гроссмейстера Карпова. Артемида держала Магнуса Карлсона. Бонапарт в пояс поклонился богине и не глядя прошел мимо ее златокудрого брата. Во все стороны расходились длинные галереи с дверьми разных размеров.
За каждой скрывалась шахматная комната. Дверей много. Каждая подписана: «Египет», «Китай», «Византия», «Инки», «Россия», «Британия», «Шумер», «Пруссия» и так далее. Очень много! Некоторые комнаты пустовали веками, в другие приходилось записываться загодя. Император ожидаемо искал «Францию». Он шел быстро, лишь на секунду притормозив около «России». Как будто холодом повеяло на него оттуда, Бонапарт поежился и пошел еще быстрее. За очередным поворотом он, наконец, нашел «Францию».

Карно сидел за шахматной доской.
— Здравствуй, Лазар, — сказал, входя, Наполеон. — Над чем ты думаешь, неужели над первым ходом?
Карно усмехнулся.
— Нет, Баламут, ты и сам знаешь, что переиграть ту партию нам не дадут. Мы можем лишь вспоминать и анализировать… Я думаю над тем, что можно засчитать как первый ход.
— Баламут… — Император тоже усмехнулся и снял очки. Он подошел к шахматному столу и сел напротив Карно. — Только ты здесь и можешь называть меня так. Больше никто!
— Ты обиделся?
— Нисколько! И что? Какой ход, по-твоему, стал первым, надумал?

Карно дотронулся до белой пешки.
— Конечно король, — он подвинул пешку вперед, — только в этой партии король не король, а жертва. Неурожай 1788 года — голод. Всегда так. Вместо того чтобы отпустить вожжи, он попытался ввести новые налоги.
— И созвал парламент… Что может быть глупее в такой ситуации.
— Ты презираешь демократию, мой друг.
— Я реалист.
— Напомни, где ты был тогда?
— Служил в артиллерийской школе, а осенью взял отпуск и уехал на Корсику. Хотел распространять новые идеи, надеялся освободить родину от французского режима. — Наивность…
— Я был молод. Кажется, мне не исполнилось еще и двадцати. А ты?
— Что я?
— Где был ты, Лазар?
— Я только вышел из тюрьмы.
— Ты сидел в тюрьме? Не знал!
— Ерунда! Совсем недолго. Из-за девчонки. Отказался жениться на одной… из Дижона. Кстати! В тот год я познакомился с этим негодяем Робеспьером. Это случилось в литературном обществе Арасса…

— До Робеспьера еще далеко, — прервал Карно Наполеон. — Вот, — он взял в руку черную пешку, — Мирабо. Мнимый «выходец из народа». Граф и корреспондент короля. Наверное, мог бы стать фигурой, если бы не умер так рано.
— Фигурой? Вероятно… Впрочем, ему повезло — не закончил на гильотине, как все.
— Ну не все, ты-то выкрутился.
— Мы другое дело. Мы солдаты.
— Точно.
— Камилл Демуллен! — Карно вскочил и, схватив черного коня, переставил его вперед. — Помнишь? Он ведь появился раньше всех и стал главным «фитилем» штурма Бастилии. Звездный час журналюги — когда Париж замер в страхе перед королевскими войсками, молодой заика прыгнул на столик в саду Пале-Рояль, выхватил пистолет и заорал: «К оружию!», через два дня Бастилия пала, а Демуллен стал кумиром улиц. Даже заикание исчезло. Способный…
— Не знаю, — сказал Император, — мне он не нравился. Слишком легкомысленный. Писатель неплохой и журналист отличный, но политик… Поднять толпу это не то же самое, что уметь ей управлять. Дантон его подмял. И Дантон был реально круче Демуллена. Камилл же оказался просто трусом — когда его везли на гильотину, он рвал на себе одежду и плакал как младенец. Для политика это недопустимо.

— Да, ты прав. Тебе самому, кстати, храбрости не занимать. — Карно с одобрением кивнул. — Я помню, ты еще слыл пешкой, под Тулоном, — Карно передвинул белую пешку на две клетки, — а я-то считался уже почти ферзем… Доклады, которые мне слали о тебе, казались не просто восторженными. Помню рапорт твоего начальника, Дюгоммье: «Повысьте этого молодого человека. Если к нему проявят неблагодарность, он продвинется сам».
Наполеон хмыкнул.
— Да, да! Даже комиссары конвента писали о твоей фантастической храбрости. «Капитан Бонапарт лично бросается в штыковые атаки, был ранен, под ним убило лошадь…» Для меня, кстати, — продолжал Карно, — самым убедительным стало не это, а твой письменный план, отправленный в Париж еще во время осады. План действительно хороший — предыдущие бездарные генералы не додумались.

Император пропустил комплимент мимо ушей. Он разглядывал шахматную доску.
— Ты назвал Робеспьера негодяем.
— Еще бы, а как прикажешь его называть?
— Ну, по меньшей мере — «честный человек». Разве честный человек может быть негодяем? В отличие от других, этот жил в нищете и умер бедняком. Неподкупный, с железными принципами!
— Брось, дорогой! Робеспьер — кровожадный тиран, фанатик и трус, который к тому же ничего не смыслил в реальных делах государства. Он мешал нам, профессионалам, спасать Францию. Горлопан круглосуточно болтал на трибуне и еще пытался указывать мне и моим людям, как двигать полки и каких генералов назначать. Я способен одобрить жестокие меры на фронте ради победы. Но устроить террор внутри страны, казня французов в тылу!.. Одно спасало — им нужны были солдаты. Но если бы не Термидор, рано или поздно меня самого ждала гильотина. Запомни, Напо: Робеспьер — чудовище.
— Меня тоже так называли. Корсиканское чудовище…
— Нет, — Карно поморщился, — прекрати, ты не чудовище… Ты, — Карно подбирал слово, — военный авантюрист. Когда я назначил тебя командующим итальянской армией, я считал это лучшим своим проектом. Да, ты перекраивал все наши планы, но ты побеждал. Ты был «мечом республики».
А потом зарвался. Зачем ты похоронил революцию? Зачем похоронил республику? А?

Наполеон посмотрел в глаза Карно.
— Будто сам не знаешь, Лазар… Так распорядились боги. Аполлон же тогда выбрал тебя. Хотя говорят, что он просто разыграл нас в карты с какой-то шлюхой.
— Это вранье, — закипятился Карно.
— Не важно, дорогой, не важно — факт в том, что сначала выбрали тебя. Выбрали мир и спокойствие в Европе, выбрали раздробленную и умиротворенную, как на картинке, Германию, тихую Россию, кастрированную Англию.
— Куча спасенных жизней!
— Да. Прекрасная эпоха не только в XIX, но и в XX веке — паровые машины, шелка, цилиндры, наука, французский язык повсюду, совершенно повсюду… кроме Италии, разумеется. Но почему-то пошло наперекосяк — сначала черт дернул меня надеть корону на собственную голову, а я ведь ненавижу монархию, потом в голову взбрело переться в Россию — этот северный ад без дорог и без совести! Как такое вышло? Почему они изменили решение, ответь мне — может быть, ты знаешь?
— Нет, — уныло ответил Карно. — Говорят, Артемида напортачила, но точно ничего неизвестно.
Генерал и ученый с тоской посмотрел на Императора.
— Доиграем? — спросил он…