Инвалидность в хорроре

Хоррор-жанр с самого возникновения эксплуатировал тему инвалидности и образ инвалида сквозь призму Другого, Непонятного – следовательно, вызывающего страх. Самый первый текст в научно-фантастическом жанре – роман Мэри Шелли “Франкештейн, или Современный Прометей” (1818) – в качестве антагониста представляет физического урода – чудище, обреченного на вечное одиночество и скитание. Подобный исторический остракизм всего, что имеет физиологические или ментальные акцентуации, описан в труде Мишеля Фуко “История безумия в классическую эпоху” (1961). Нормотипичный человек еще с конца Средних веков склонен к устранению и подавлению видимости и голоса людей с инвалидностью как “неудобных” и не вписывающихся в рамки – поэтому в ранних хоррорах один только вид человека с физиологическими отклонениями вызывал шокирующую реакцию публики. В данной парадигме инвалид – это, в первую очередь, объект: исследования, любопытства, страха, жалости, но почти никогда не субъект, способный говорить сам за себя.

Вышеописанное восприятие инвалидности как метафоры страха перед Другим, перед инаковостью, является первым и самым ранним способом ее репрезентации в хоррор-фильмах. Другой нарратив, который стал популярен одновременно с первым, завязан на инвалидности как Факторе мести: “увечный” желает отомстить окружающему миру за свое уродство, заставить других испытать на себе ту же душевную или физическую боль, – подобная репрезентация инвалида как монстра и Злодея, перекладывающего бремя страдания на других, берет начало из евгенестических соображений, согласно которым инвалид не может смириться и довольствоваться своим низменным положением, а также, что аморальная и злостная сущность также манифестируется в нелицеприятном внешнем виде человека. Дискурс принимает able-bodied gaze и данный нарратив находит себе место не только в хоррор-культуре (“Питер Пэн”, “Игра Престолов”, франшиза о Джеймсе Бонде и др.)

Со временем, начиная с волны гражданского движения 60-х годов, акцент общественного отношения к людям с ограниченными возможностями сместился с испуга и неприязни на сочувствие: появился образ инвалида как Идеальной жертвы, не способной на самозащиту. Однако такой образ необязательно подразумевает инвалида в хроническом смысле: это может быть и здоровый человек, внезапно столкнувшийся с физическими ограничениями. И уже в последнюю очередь становится популярным нарратив отождествления физиологической или умственной ограниченности с особенностью, героизмом и высокими моральными качествами, недоступными людям без акцентуаций.

Визуальное исследование рассматривает все четыре образа-нарратива на примере хоррор-фильмов разных десятилетий. Материалы отбирались исключительно на основании доподлинно известных диагнозов и акцентуаций персонажей, которые существуют в реальной жизни. Важным моментом также является тенденция к касту настоящих людей с инвалидностью, нежели здоровых актеров с использованием грима, и разница в восприятии хоррора сквозь призму “реалистичности”.

Инвалидность индивида как манифестация органически-непривычного вида и отклонения от нормы сама по себе вселяет природный страх, однако подобный ужас у зрителя вызывает и результат процесса жестокого уродования и пыток жертвы. Метаморфоза здорового тела в увечное, то есть в тело инвалида, сопровождается страданиями, которые зритель проецирует на себя. Репрезентация инвалидности как расплаты или наказания встречается в хоррор-нарративах весьма часто, но радикальные обстоятельства ее получения затмевают зрительское восприятие изувеченного как инвалида в социальном смысле – скорее, он просто жертва, абстрактный урод, судьба которого пугает.

Инвалидность как акцентуация не жертвы, но антагониста и насильника в хоррорах показана с позиции фактора мести за свою инаковость и социальное непринятие. Насильник, неся бремя своего же уродства и физического изъяна, находит комфорт в причинении деструктивности и страданий по отношению к окружающим.

В такой динамике чаще всего встречается именно ментальная инвалидность: в этом случае осознанная месть за свое положение и симптом психического диагноза почти неразличимы.