«Мрак твоих глаз» (2001) открывает трилогию, хотя части цикла не связаны сюжетом, их объединяют героини-девочки, одни из которых мертвы с самого начала, а другие остаются живыми и после финала. Сам автор окружён легендой. По словам издателя, он родился в Ленинграде в 1966 году, преподавал и уехал в Германию, но надёжных свидетельств его существования нет. Псевдоним расшифровывают то как коллаж из Мамлеева, Сорокина и Радова, то как скрещение Захер-Мазоха и де Сада. Получается текст, написанный будто бы никем, чистая литературная субстанция.
Сюжет прост до жёсткости. Мёртвая Соня идёт в Чёрную Москву, чтобы воскресить спящего в Чёрном Мавзолее Ленина и остановить наступающий Вечный Холод. Роман собран из глав-станций («Нефтяные озёра», «Первый страшный талисман», «Партизаны», «Чёрная Москва»), и у каждой есть эпиграф из Откровения Иоанна. На каждой станции свой босс, свой талисман и своя порция нежити, как в компьютерной игре, но апокалиптические эпиграфы превращают квест в литургию. Начинается всё с жертвоприношения: пьяные мёртвые строители закапывают Соню под сваю, чтобы её детский труп укрепил фундамент. Дом, как и страна, стоит на мёртвой девочке, а она вылезает из-под него и идёт будить вождя.
Телесность Масодова напоминает Кроненберга. Магия здесь это анатомия: Соня съедает кошачье сердце, получает часть кошкиной души и тратит треть на огненную струю, которая прожигает насквозь мясника-людоеда. Остальные девочки тоже сшиты из травмы, как однорукая мёртвая Таня, любящая убившего её человека «огромной, как гора» любовью. А визуально роман ближе к Линчу. Стройка, где мёртвые рабочие ночами возводят из материи снов «человеческую память», это индустриальный кошмар вроде «Головы-ластика», а подземный народ без зрачков, говорящий с Соней телепатической головной болью, мог бы выйти из «Малхолланд-Драйв». Логика сна абсолютна: героиня идёт в чулках и без обуви по «линии, близкой к евклидовой прямой», и никто не удивляется, что мир вокруг лишён причин.Язык при этом нарочито тяжёл. По подсчётам Фантлаба, средняя длина предложения в романе выше среднего, а на диалоги приходится лишь около пятой части текста. Канцелярит («вещественный угол в 30 градусов») сцеплен с лирикой («лимонная кровь фар»), и читатели расходятся: одних восхищают яркость образов и удары одним предложением, другие жалуются, что к сказуемому забываешь подлежащее, а повествование к финалу рвётся.
Главный ход Масодова в том, что СССР у него не объект сатиры, а теология. Значок Зои Космодемьянской и сабля Чапаева работают как реликвии, а против героини выступают советские каннибалы-педофилы, деревенские сатанисты, партизаны-вурдалаки и мёртвые чекисты. Соня объясняет старику, что в гробу лежит кукла, а настоящий Ленин встал и ушёл, и это формула «красного оккультизма»: революция понята как незавершённая мистерия. Родословная очевидна. Пелевин сводит этот материал к иронии, и читатели замечают, что Масодов продолжает там, где Пелевин тормозит, и не заботится о страховке. Сорокин превращает его в плоть языка, Мамлеев в загробный быт, и недаром «Ма» в псевдониме читают как Мамлеева, потому что центральные персонажи у него ходячие покойники, а «Со» как Сорокина. Елизаров с «Библиотекарём» делает с советским то же самое по-своему, превращая культ в религию. Рецензенты на обложках сводили Масодова к Платонову, Мамлееву и Сорокину, и платоновское тут действительно есть: коммунизм как бесконечная стройка, которую ведут мёртвые. Читатели при этом делятся. Для одного советская атрибутика служит оболочкой для странствий, а не поводом для авторской злобы, другого те же «шутки про Ленина» отталкивают настолько, что рушится весь текст.
Самое болезненное место для любого рецензента это насилие. Убийств, пыток и издевательств над детьми, в том числе сексуальных, в романе много, и Минпечати России выдало за книгу предупреждение из-за убийств, глумления над трупами и непристойных сцен. Но Масодов не смакует, он строит ландшафт. Это не нутряная чернуха Буковски и не бытовой ад Уэлша, скорее эстетика Араки, где подростки живут на краю апокалипсиса, и Ван Сента, у которого герои молча идут сквозь пейзаж, равнодушный к их цели, как в «Джерри». Любопытно, что один из подробных читателей считает «Мрак» самой лёгкой, почти оптимистичной частью цикла. У Масодова зло не конечная точка, а ступень: смерть работает как инициация, и мёртвые либо отбрасывают человечность, сохранив душу, либо возвращаются в грязь.
Критика тоже справедлива. Героиня почти пуста: у неё есть цель, белые волосы и холодная воля. Один читатель видит в тексте несмешной анекдот, где приёмы напоминают Сорокина, но без его фантазии и изящества, другой замечает, что нарастающий сюрреализм обесточивает жестокость, и она перестаёт восприниматься всерьёз. Добавлю своё: к середине ритм встреч с очередным чудовищем становится узнаваемым, а у квеста всегда есть проблема повторяемости.Зато финал сильный. Ленин просыпается в Мавзолее, картавит, смеётся и разглядывает каменного голема в кепке, похожего на него самого. Решает, что это надо убрать, одним жестом сжигает монстра и бодро замечает, что детям теперь строить дома из этих развалин. Это одновременно Апокалипсис, комедия и колыбельная, и здесь видно, что хаос выстроен. На Фантлабе у книги около 7 из 10 при двух сотнях голосов, и разброс оценок от 10 до 2 честнее любой единой. Моя оценка 8/10: рекомендую тем, кто любит снящийся мрак Линча, плоть Кроненберга и русскую метафизическую контркультуру Мамлеева и Сорокина, всем остальным лучше пройти мимо.
