призраки мест

В этом году я перевелась с направления “Дизайн” на “Современное искусство” и отчаянно пыталась собрать себя заново из разбившейся новым плитки самой себя. Первые три модуля я делала очень обезличенные работы, в которые я старалась вкладывать изначально себя, но в финале себя уже не чувствовала. В четвертом модуле наконец сработала вилка переключения. Что-то стало прорезаться.

Первой зарубкой была случайно найденная спустя год после публикации запись на стене Галереи Школы Дизайна с постом про мой Зин, который летом участвовал в выставке. Какая-то девушка писала что он растрогал ее до слез. Второй зарубкой стала победа в недавнем фестивале “SmallShorts” с видеоэссе. После показа уже другая девушка сказала что во время просмотра прослезилась.

Это были принципиально важные для меня моменты. Они не про амбиции и эго, хотя глупо отрицать что и про это тоже, но первостепенным является преодоление экзистенциального вакуума, холода отчуждения, появление ощущения близости человека с человеком, художника со зрителем. И для меня это ощущается как самое важное, для чего делается арт. Преодоление отчуждения и напоминание о внутренней витальности каждого живого существа. Художник как проводник витального и разрушитель отчуждения между людьми. С одной стороны чистая коммерция в дизайне, шаблонный визуал, с другой – снобизм и бессмысленная гиперинтеллектуализация в современном искусстве, его оторванность от зрителя. Я понимала, что нет никакого правильного пути или ответа, есть только кристаллизация своего.

И я стала анализировать и думать, и про те две зарубки в том числе. Для зина и видеоэссе были характерны: текстоцентричность (и там, и там есть текст), попытка предельной искренности и работа вне стилистических рамок определенного медиума (хотя наверное зин более конвенциональный в плане медиума); а еще “диафильмы”, как я называю их в Зине или буквально призраки места. Когда я осознала, что на самом деле именно с ними я зачастую работаю, мне стало интересно углубиться в них и изучить то, что удастся.

Структура исследования состоит из трех частей: теоретическое осмысление, личный опыт на примере двух конкретных мест и ситуаций и анализ тех самых двух работ-зарубок (зина и видеоэссе) на предмет более детального рассмотрения в них призраков мест. В теоретическом блоке я веду диалог с Майклом Беллом, американским социологом (его книгой “Призраки места”) и Сарой Ахмед, британско-австралийской писательницей и учёной (и ее “Квир Феноменологией”).

Самоощутиться в плане творческих методов, тем и подходов в работе на данный момент мне кажется принципиально важным для дальнейшей практики. Такова цель данного исследования. Визуальный ряд, сопровождающий исследование, создан с помощью нейросети Recraft. В качестве промпта взят текст самого исследования. Затем была проведена цветокоррекция изображений, чтобы привести их к одной палитре, кадрирование и наложение блюра (как тона разговора о призраках места).

1. Теоретическое осмысление
2. Осмысление через призму личного опыта
3. Осмысление через собственные работы

Что вообще такое призраки мест? Речь не идет о потустороннем, напротив, о когда-то радикально реальном. Настолько реальном раньше, что всё еще сохраняющем след в настоящем. Майкл Белл (“Призраки места”, Введение, 1997 ) называет призраками “социальное переживание физического мира”; “ощущение присутствия тех, кого физически нет рядом”. Здесь из личного опыта у меня возникает в голове субъективное деление на “нет рядом уже”, “нет рядом еще” и “нет и никогда не было, или…”.

Первые самые понятные: следы присутствия людей и событий, когда-то произошедших с нами, но уже закончившихся; очевидно, повлиявших на нас и трансформировавших тем или иным образом (раз память о них свежа). Первые актуализируются в местах с ними связанных, а так как с каждым прожитым днем их и мест их обитания становится только больше, можно говорить о том, что они живут повсюду.

Вторые (по Беллу, “призраки будущего”) я бы описала как фантазмы, мечтания, грезы о желанном (как пример мне вспоминается, случай в подростковом возрасте, когда я написала себе письмо в будущее, где описала в деталях человека, которого хотела встретить – и спустя несколько лет это действительно произошло; письмо было написано мною на даче; другим примером могут быть грезы о поездке в Шотландию в дождливую весеннюю погоду, когда картины местных диких пейзажей мысленно наслаиваются на зазеленевший городской ландшафт Измайлово из окна моей комнаты). Вторые живут в домах нашего обитания, ведь именно дом, как правило становится местом для разворачивания процесса мечтаний.

И, наконец, третьи. Самые смутные из трёх, их я бы охарактеризовала как плод коллективного бессознательного и личного социокультурного опыта. Про них не всегда можно четко сказать случались ли они в самом деле. Они похожи одновременно и на видения, и на кадры из полу реальных фильмов, их хочется назвать словом “нега” и невозможно выразить до конца (как пример у меня иногда возникает образ многоэтажного дома залитого закатным солнцем; дом находится немного вдали и помещен строго в контекст начала нулевых; это видение ассоциировано с ощущением ностальгии, безопасности и окружено ореолом романтизации – отчасти оно кажется связанным с поездками летом на машине с дачи и на дачу вместе с папой, с другой стороны с оно ассоциировано с собирательным образом нулевых в массовой культуре, а точнее кинематографе в конкретно моей голове). Призраки третьей категории скорее сами являются местами, чем ими вызваны.

Майкл Белл во Введении к “Призракам места”, 1997 пишет о том, что призраки дают местам жизнь, а еще превращают пространство в место. Это кажется очень важным замечанием, ведь призраки — это индивидуальная история каждого и именно история нашего пути заселяет бесконечные ландшафты земного шара.

В химии есть такое понятие, как гидратация — это процесс образования «шубы» из молекул воды вокруг ионов в растворе. Каждый из нас обрастает за жизнь подобной «шубой» из призраков и, попадая в новые пространства, мы приносим с собой и свои призрачные «шубы». Фрагменты «шуб» навсегда остаются то там, то тут, заселяя ранее не освоенные или давно перенаселенные фрагменты пространства вокруг.

Любопытным кажется замечание Майкла Белла (“Призраки места”, Смешивая души с пространствами, 1997 ) о том, что, заметив призрачную ауру места, мы начинаем “подходить к нему более размеренным шагом”, ведь “аура призывает в нас способность к изумлению”. Мне нравится думать о пространственном спиритическом сеансе как об акте замедления и сонастройки с окружающим; о возможности ощущенчески расшириться и преодолеть оцепенение рутины и привычного.

И здесь Сара Ахмед с ее “Квир Феноменологией”, 2006 (фрагмент “Обитая в пространствах”) подсказывает то, что применимо не только глобально в контексте феноменологии, но и при общении конкретно с духами мест: “мы можем воспринимать объекты в пространстве через разные оптики (глаза, руки и тд) и это будут разные слепки пространства”. Призраки могут проступать ярче, когда мы задумываемся об их связи с той или иной сенсорной системой нашего организма: что чувствовали мои руки в прошлом, когда это происходило? какие детали видели мои глаза? Ахмед напоминает, что кожа не только соединяет нас с пространством, но и содержит в нем; что в этом есть обоюдность ориентаций – меня относительно стола и стола относительно меня, но проступает она только если “я перестану стоять в стороне”.

Только если я перестану стоять в стороне, я почувствую что стол холодный и гладкий и ровно такой же был в на занятии в морге, когда я еще училась в Медицинском. Я подошла и потрогала стол в настоящем, он напомнил мне стол из прошлого; я совершила действие и стол напомнил мне о моем опыте и о том, кто я есть. “Присутствие и отсутствие других делает тела и вещи не равными самим себе.” Благодаря окружающему миру мы можем вспомнить о нашем опыте, отрефлексировать его и заново откалиброваться в более актуальную версию себя, но только если совершим физическое действия ему навстречу.

Другим важным на мой взгляд наблюдением Белла является то, что мы относимся к призракам точно также, как к настоящим людям, чьи призраки для нас актуализировались. Это кажется странным и удивительным, что фантомные образы других людей в наших головах, вызванные к жизни тем или иным местом, настолько реальны: мы злимся на этих призраков, мы можем вести с ними диалоги, можем чувствовать себя безопаснее и спокойнее от их присутствия или наоборот не мочь годами от них сбежать. Призраки имеют гораздо больший вес в наших жизнях, чем может показаться на первый взгляд. Иногда их присутствие гораздо реальнее, того что происходит в действительности. Так происходит потому, что призраки являют собой следы присутствия в наших жизнях других людей, а ничто так не возбуждает человеческого сознания, как присутствие другого человека.

В “Скетче втором” Майкл Белл (“Призраки места”, 1997 ) отмечает, что предыдущие обитатели его нового кабинета специально приходили к нему время от времени, чтобы поделиться тем, что их связывало с этим пространством. Белл говорит о чувстве “сентиментальной привязанности к комнате”, которой всё ещё владели бывшие обитатели, а она в свою очередь всё еще владела ими. Связь с тем или иным пространством создает ощущения опоры, контроля (над местом, но по большей части над своей жизнью в силу образования чувства принадлежности и общности с той или иной географической точкой или группой людей) и в какой-то степени власти.

Необходимость ощущения чувства власти над территорией – инстинкт, заложенный в человеке эволюционно в ходе истории: древние племена шли друг на друга войной, чтобы заполучить новую территорию, а современный человек после смены должности оставляет в старом кабинете расти фиалку, потому что фиалку подарил бывший возлюбленный и сентиментальный захват старой территории позволяет фрагменту прошлого сохраняться в “здесь и сейчас”, в реальном пространстве, а значит прошлое действительно было и есть над ним хоть какая-то власть в противовес бесконечному хаосу и энтропии окружающей нас реальности.