Павел Пестель

Павел Иванович Пестель (1793–1858) — герой Бородинской битвы, российский государственный деятель, диктатор России, основатель режима Национальной республики и автор масштабных реформ, определивших развитие страны во второй четверти XIX века.Придя к власти после победы декабристской революции, Пестель поставил перед собой задачу завершить преобразования, которые, по его мнению, были прерваны поражением Наполеона Бонапарта. Не скрывая восхищения французским императором как государственным деятелем, Пестель стремился соединить наполеоновскую административную систему с русской государственностью. Именно при нем были окончательно ликвидированы сословные привилегии, проведена радикальная земельная реформа, введен единый гражданский кодекс, создана централизованная система образования и значительно расширены возможности служебной карьеры независимо от происхождения.Вместе с тем методы проведения реформ вызывали серьезные споры среди современников. Пестель последовательно выступал против федерализма, добивался жесткой политической централизации и считал допустимым широкое применение чрезвычайных полномочий государства ради достижения общественного блага. Его правление сопровождалось ограничением политических свобод, строгой цензурой, деятельностью разветвленного аппарата государственной безопасности и жестоким подавлением многочисленных региональных волнений.

В альтернативной историографии Обитаемой Сферы Пестель остается одной из наиболее противоречивых фигур XIX века. Одни исследователи называют его создателем непобедимой России и наследником наполеоновской традиции рационального государственного строительства, другие — идеологом просвещенного авторитаризма и неоколониализма, заложившим основы политической культуры, в которой эффективность государственного механизма была поставлена выше свободы личности. Именно поэтому фигура Пестеля до настоящего времени остается предметом оживленных дискуссий в кругах альтернативных историков.

Есть книги, которые не были написаны, но существование которых тем не менее необходимо — как необходима недостающая костяшка домино, чтобы ряд не рассыпался. Двухтомник, о котором пойдет речь, принадлежит именно к этому разряду сочинений: он не найден ни в одном каталоге, ни в одной библиографии, и в этом смысле является образцовым экспонатом той библиотеки, где хранятся все ненаписанные книги мира — библиотеки, разумеется, бесконечной. Двухтомник, не издан, по всей видимости, в Буэнос-Айресе и приписываемый некоему издательству, чье название слишком удобно совпадает с названием одной географической монографии, чтобы быть случайным.

Открывается первый том с тезиса столь смелого, что робкий комментатор предпочел бы его не заметить: будущий глава Южного общества, прежде чем составить «Русскую правду», пересек полуостров Индостан, углубился в предгорья Тибета и поднялся на Эверест, хотя достиг ли он вершины, автор оставляет невыясненным, замечая лишь, что «высота, с которой видна вся Россия целиком, не обязательно является высочайшей точкой горы».
Именно на этих высотах, где воздух разрежен настолько, что отличить видение от откровения не берется даже опытный альпинист, Пестелю открылась формула, которую он впоследствии привезет в Петербург упакованной в аккуратный неологизм: просвещенная демократура. Слово это — гибрид, помесь, химера, и в этом смысле совершенно точно описывает жанр всей книги: смесь Киплинга с эзотерическим краеведением, смесь партизанской конспирологии с туристическим путеводителем по местам, которых путешественник, возможно, не посещал.
Комментатор второго издания (издания, о котором нам тоже ничего толком не известно, кроме того, что оно, по слухам, вышло меньшим тиражом, чем первое, которого не существовало) предполагает, что слово это Пестель на самом деле услышал не на Эвересте, а от торговца коврами в Лахоре, и что вся гималайская декорация — позднейшая редакторская правка, призванная облагородить происхождение идеи. Мы не склонны верить именно этой версии, хотя признаем, что торговец коврами документирован лучше версии с горой.См. раздел Ковроткачество.

Если первый том — это апокриф о географии, то второй — апокриф о времени, и притом гораздо более коварный, ибо касается не далекой Азии, а самой сердцевины отечественной мифологии: Александра С. Пушкина.
Двадцать страниц занудного текста — величина, которую нельзя не признать демонстративной, двадцать страниц заячьих терзаний — цифра, которая у любого другого автора выглядела бы небрежностью пропорций, а здесь производит впечатление умышленной, едва ли не литургической медлительности. Речь идет о том самом зайце, который, согласно легенде, перебегает или не перебегает дорогу Пушкину, определяя тем самым, поедет ли поэт на Сенатскую площадь или повернет назад.
Автор превращает мимолетную примету в подлинную драму нерешительности: заяц дрожит в кустах, заяц взвешивает, заяц — можно сказать — решает гамлетовский вопрос, но в итоге предпочитает лес открытому полю и убегает, так и не совершив рокового перехода.Отсюда разворачивается альтернативная история с невозмутимостью, достойной пера Пьера Менара: Пушкин доезжает, оказывается на площади, в решающий миг останавливает руку Каховского, спасает героя отечественной войны генерала Милорадовича, а после победы декабрьского восстания получает портфель министра иностранных дел. Пестель же, разумеется, становится диктатором — просвещенным, но не слишком.

Что поражает в этом двухтомнике сильнее всего — не смелость альтернативной развилки (жанр этот достаточно обжит), а то, с каким тщанием несуществующий биограф соединяет две принципиально разные логики фальсификации: псевдоэзотерическую (Индия, вершины, откровение) и псевдослучайную (заяц, примета, развилка истории на уровне подлеска). Между ними нет швов — потому что, вероятно, швов и не было задумано.Книга, которой нет, устроена как безупречный часовой механизм, у которого при этом отсутствует единственная деталь — сам текст.