Олимпийцы

Ветер бил по стеклам — ​осень в Подмосковье бывает очень неприятной. Дачу в Заречье Председатель Президиума Верховного Совета Брежнев получил от партии всего три года назад. Проект архитектурного сооружения был скромен — ​деревянная постройка без изысков, маленький, но уютный кабинет, большая, однако прохладная из-за плохого отопления гостиная. У самовара хлопотали Леонид Ильич Брежнев — ​спокойный, статный, со смешинкой в живых умных глазах, и Алексей Косыгин, компетентный хозяйственник — ​сухой, негромкий, интеллигентный. Рядом, вполоборота к камину, расположился Суслов. Говорили мало, но каждое слово было сейчас весомо. «Партия устала. Люди внизу не понимают реформ. Рабочие недовольны. Коммунизм — ​это не спектакль, а равенство. Ответственность на нас, и это не заговор, а восстановление ленинского правильного порядка. Берия и его капиталистическая клика должны уйти».
Маститый Анастас Микоян сжал Брежневу руку и сказал тихо: «Правильно, Лёня. Но без крови — ​нахлебались». Кто‑то из военных усмехнулся: «От Ильича до Ильича без инфаркта и паралича? Не получится так, Анастас Иванович».
В тот осенний вечер за чайным столом просидели почти четыре часа. План разрабатывали по минутам: юная весталка Джуна раскладывала Таро, а военные наносили детали на московскую карту.
За пределами этой комнаты заговор был делом невозможным. Но здесь, внутри, тщательно выполнялись все ритуалы, и биополе защищало надежно. Микоян из-за стола встал последним и повторил:
— Главное — ​спокойствие, товарищи. Без революции и без резни.
Брежнев кивнул. Он никогда не хотел потрясений — ​он хотел власти так, как хотят ее высшие бюрократы: тихо и навсегда.

Моросил дождь. Аэродром Внуково встретил вертушку буднично, как встречают геологов или горняков, без приветствий, без оркестра. Только несколько «в штатском» и Малиновский с Подгорным. Они стояли с вытянутыми лицами, как люди, которым доверили непривычное, странное дело. Новехонький Зил‑118 «Юность» на 17 мест ждал рядом с летным полем.
Появлялись члены команды. Первым выглянул из вертолета худой вертлявый парень с длинными волосами. Он зорко, но с улыбочкой оглядел встречающих в черных протокольных пальто и шляпах, закинул на плечо узорчатый баул и спустился на землю. Вторым вышел руководитель группы. Крупный как скала, с грубым, заросшим густой щетиной лицом, в военной форме, перетянутой кожаным поясом с медной бляхой. На петлицах поблескивали молнии, видимо, символизировавшие принадлежность к вой­скам связи. Следующим вылез дюжий малый в тельняшке и с рюкзаком, потом серьезный мужчина в коже и с какими‑то инструментами, за ним высокая женщина в необычной чужестранной военной форме. Затем еще несколько участников. Члены группы спускались из вертолета и проходили в автобус «Юность». Последними, немного суетясь, выскочили двое — ​очень красивые юноша и девушка, видимо близнецы. Девушка вела на поводках свору служебных собак, которые, тявкая, но спокойно, также загрузились в автобус.
Минут сорок по Боровскому шоссе, через Мещерский парк — и группа прибыла в Заречье. Леонид Ильич вышел встречать гостей на крыльцо. Когда из автобуса выпрыгнули собаки, он присел на корточки и стал чесать за ухом огромную греческую овчарку. Крупный, мощный кобель с густой шерстью серого окраса заурчал от удовольствия. Группа с удивлением смотрела на происходящее. Обычно псы, очень преданные хозяйке, были агрессивны к чужакам. Греческая овчарка — ​это ведь не модная городская порода, а настоящий волкодав, собака-воин.
— Как тебя зовут, собакевич? — ​по-свой­ски спросил Леонид Ильич, продолжая нежно тискать псину.
— Агамемнон! — ​тявкнул зверь в ответ.

Моросящий дождь закончился, и воздух стал совсем зимним. Берия сидел в любимом кресле, сделанном по спецзаказу в Тбилиси. Он сидел в нем часами, молча, почти не двигаясь, будто паук, вспоминающий свою жизнь, сплетенную как паутина. Паутина передавала ему тонкие сигналы, которые не раз спасали жизнь. И при старом хозяине Кремля, и позже, когда тот умер, а его, Берию, хотела уничтожить банда Хрущёва. Вот и сейчас он чувствовал, что происходит неприятное — ​изменение в выражениях лиц, дребезжание в запоздалых телефонных звонках, в том, как Брежнев, еще недавно почти слуга, всё чаще говорил: «Подумаем».
Берия приподнялся из кресла и потянулся к телефону, набрал номер, который уже год не использовал.
— Мессинг. Приезжай. Сейчас.
Мессинг вошел еле слышно. На нем было что‑то среднее между пальто и халатом, и он не кланялся, только застенчиво улыбался.
— Коньяк будешь?
— Спасибо, Лаврентий Павлович, воздержусь.
— Как хочешь. Знаешь, почему ты здесь?
— Догадываюсь. Гости?
— Не знаю. Ты мне скажи.
Мессинг закрыл глаза. Помолчал. Потом сел на кожаный диван — ​и забормотал как во сне.
— Олимпийская деревня, дача, Агамемнон. Надо вызывать аргонавтов. Собаки пришли. За библиотекой Грозного. Нельзя допустить, чтобы ее нашли! Если они вой­дут в библиотеку, тайное знание станет доступным — ​те, кто был предан, разбегутся, те, кто молчал, заговорят.
Берия откинулся в кресле.
— Не найдут они, не смогут. У них не получится.
— А если получится?..
— Тогда всё, конец, — ​Лаврентий Павлович обхватил лысую голову руками, — ​конец…
И опять всё по кругу? Опять новая, постылая круговерть в поисках «окончательной реальности»? Ком подступил к горлу. Берия всхлипнул и разрыдался. Мессинг поднялся с дивана, подошел к нему и погладил по плечу…