Место безобразного в искусстве

О героях картин эпохи романтизма, Гегель говорил что они те «в чьем образе наиболее остро представлена боль в страданиях и пытках, и, вместо прекрасного, удовлетворенного в себе, мы имеем здесь высшую степень неудовлетворенности, нечто безоб­разное» [1] (источник этой цитаты и далее упомянут в библиографии). В этом контексте можно рассмотреть картину «Плот Медузы»

Событие изображенное на картине «Плот Медузы» это катастрофа которая произошла на самом деле в 1816 году, когда французский фрегат «Медуза» потерпел крушение у берегов Африки. 150 человек смогли уплыть на плоту который они сделали сами. Выжило всего 15 человек ценой людоедства и массовых убийств.

Возвращаясь к цитате выше, тут мы как раз наблюдаем персонажей которые находятся в боли и страданиях, то есть не что, то прекрасное, а высшую степень неудовлетворенности, в которой мы и видим нечто безобразное. Но по скольку это реальный сюжет, Но Гегель не отрицал того что, для того чтобы изобразить на полотне истину, художник не может избежать безобразного. А так как «плот Медузы» это реальный сюжет, то можно сказать что это как раз тот случай, где изображения безобразного невозможно избежать.

Касательно Романтического искусства, Гегель также говорил что оно «переплетает свое внутреннее содержание со случайностью внешних образований и предоставляет широкий простор безобразному в его характерных чертах»[2]. Если в античном искусстве, что-то божественное, духовное и возвышенное было главным, то в эпоху романтизма мы видим два мира. Первый это возвышенный духовный мир человека, а второй это внешний мир, который дает свободу чему то безобразному. То есть по мнению Гегеля, искусство эпохи романтизма отворачивается от чего-то абсолютно прекрасного в пользу изображения жизни такой какая она есть.

Тут можно посмотреть на серию картин Жерико «Портреты душевнобольных» в которой художник изобразил пациентов парижской психиатрической клиники «Сальпетриер».

На этой серии картин мы видим людей чей дух как бы сломлен изнутри. Например, лицо «Клептомана» тревожное и застрявшее в одной идеи или зависимости. То есть какое, то безобразное внутреннее содержание персонажей переплетается с реальностью которую мы видим на портрете. Мы видим жизнь и людей такими какие они есть, в отличие от идеалов античности.

Говоря о внутреннем уродстве, Гегель также обратил внимание на художников которые изображали сцены из историй страстей Христовых, а если быть точнее то грубость воинов и ненависти к Христу во время его страданий и смерти. Он писал что художники выделяли «безобразные и урод­ливые черты, которые в качестве внешних форм соответствуют вну­тренней отверженности сердца» [4] То есть, он говорил о том что если душа человека безобразна, то и внешне он тоже будет уродлив, и художники это запечатлели. В этом контексте, уже отходя от эпохи романтизма, можно рассмотреть серию гравюр «Страсти Христовы» Альбрехта Дюрера.

У Гегеля так же было мнение касаемо изображения в живописи Христа и его врагов, в которых он как раз видел отображение безобразного в мире. Он пишет «Враги же, выступающие против бога, осуждающие его, осмысливающие, пригвожденные его к кресту, представляются внутренне злыми, и представление о внутренней их испорченности и враждебности богу приводит к тому, что внешне они изображаются отвратительными, грубыми, варварскими, свирепыми и безобразными» [3]

Есть некоторые виды изображения безобразного, которым Гегель считал нет места в искусстве. К этой категории относятся изображении мучеников. Мы уже ранее говорили, что Гегель считал что безобразное в искусстве может только сопутствовать прекрасному, но не быть главным его предметом. А в сюжетах с мучениками, мы видим лишь ужасы, увечья, уродование, телесные истязания итд, взятые сами по себе. В таком случае по мнению Гегеля эти картины являются «безобразными, противными, отвратительными внешними фак­тами. Они настолько далеки от красоты, что здоровое искусство не должно избирать их своим предметом» [5]

Завершая разговор про Гегеля, нужно сказать что он считал что для выражения некой красоты духа, художник будет избегать безобразных образов, или как-то облагораживать их, но при этом он понимал что полностью избежать безобразного невозможно. Безобразное это антипод к прекрасному, и оно должно появляться в искусстве выборочно и не должно оскорблять чувство красоты.

Розенкранц создал классификацию безобразного и разделил его на три основные ступени, это бесформенность, неправильность и дефигурация. Так же розенкрац выделил две антитезы прекрасного, это низменное и отвратительное.

Говоря о понятии безобразного у Розенкранца, можно рассмотреть несколько картин Франсиско Гойя. Например «Сатурн, пожирающий своего сына». Это одна из картин цикла «Чёрных картин», написанного Гойей прямо на стенах его загородного дома «Дом глухого». На ней мы видим Сатурна, или Кроноса, кому как нравиться, пожирающего одного из своих детей. Это известная сцена из греческой мифологии, которую Гойя в свою очередь превращает в абсолютный ночной кошмар.

Тут мы можем выделить одну из ступеней безобразного Розенкранца, дефигурацию. Имеется ввиду не просто уродство тела, а как бы нарушение самого понятия формы, и в этом случае она относиться к телу сына, которое буквально исчезает в пасти Сатурна. Голова уже съедена, а рука откушена. Это уже ни человек, ни ребенок, а что-то совсем другое, утратившее свою форму.

Розенкранц также говорил про «волю к ничто», имея в виду некую несвободу духа и его деградацию, которая как раз порождает уродство. Безобразное ведет к распаду, что мы и видим на картине, так как на Сатурна можно посмотреть как на дух, пожирающий своих детей, то есть свое будущее.

Хочется также обсудить еще одну ключевую картину из цикла «Чёрных картин», «Шабаш ведьм» или «Великий козел». На картине мы видим некое мрачное собрание людей вокруг темного рогатого козла. Человеческие фигуры как бы превратились в одну деформированную массу, тут уже нет индивидуальных людей, они все слились в общем ощущении ужаса.