Дверь — это граница миров, и всякий, кто хоть раз выходил на сцену, знает об этом лучше прочих.
С той стороны — квартира, халат, недоеденный ужин, счёт за телефон, ссора с женой. С этой — лестница, улица, театр, публика, бессмертие. Между двумя этими мирами стоит кусок дуба с медной ручкой, и каждый вечер человек берётся за эту ручку и превращается из смертного в Гамлета. Или в Фирса. Или в царя Фёдора Иоанновича.
В Глинищевском переулке, дом 5/7, таких ручек десятки. За ними жили Немирович-Данченко, Книппер-Чехова, Москвин, Тарасова, Прудкин, Марецкая, Образцов, Кайдановский. Одиннадцать мемориальных досок на фасаде — третье место в Москве по их количеству. Дом, где сама лестничная клетка обязана была бы стоять в музее, потому что по ней ходили все, кто определил русский театр XX века.
Посмотрите теперь на эти двери. Слои краски, содранный шпон, вмятины, кодовый замок, приваренный поверх столярки 1938 года. Дверь, которую открывала Ольга Леонардовна Книппер-Чехова, вдова Антона Павловича, сегодня выглядит так, будто её пытались вскрыть монтировкой. И, возможно, пытались.
Дом, построенный на месте храма
Начать надо с того, что дом стоит на костях. В прямом смысле: до 1934 года здесь был храм Алексия Митрополита Московского что на Глинищах, поставленный в 1725 году. Его разграбили в 1922-м, закрыли в 1931-м, разобрали в 1934-м. На освободившемся месте начали строить жильё для артистов. Такова арифметика эпохи: одну веру снесли, другую поселили. Актёров ведь тогда и вправду сделали новыми святыми — с иконостасом в виде мемориальных досок.
Строили в 1935–1938 годах. К работе привлекли Владимира Фаворского, великого графика, и скульптора Георгия Мотовилова — того самого, чьи барельефы висят в арке. Арке, между прочим, придали форму триумфальной. Пантеон с квартирами.
Есть и легенда, которую любят пересказывать риелторы: будто дом начинали строить кооперативом, на взносы самих артистов, но, когда об этом узнал Сталин, взносы велели вернуть, а строить за государственный счёт. Проверить это трудно, но в неё хочется верить — уж очень она в духе времени, когда за тебя решали всё, включая то, кому ты обязан своим потолком в три с половиной метра.
Иконостас на фасаде
Дальше — жильцы, и тут захватывает дух. Немирович-Данченко въехал в квартиру 52 в 1938-м и прожил здесь последние пять лет жизни; въезжать он, кстати, не собирался, просто его фамилия оказалась в списках при распределении. Переулок при живом Владимире Ивановиче переименовали в улицу Немировича-Данченко — и он ходил домой по улице собственного имени, что, если вдуматься, довольно жуткая привилегия. Сегодня в его квартире музей, где сохранена обстановка тех лет.
Любовь Орлова и Григорий Александров
Тут же жили Книппер-Чехова, Иван Москвин, Михаил Тарханов, Алла Тарасова, Клавдия Еланская, Марк Прудкин, Вера Марецкая, Павел Массальский, Сергей Образцов, Софья Пилявская. И Любовь Орлова с Григорием Александровым — главная кинопара страны. И Александр Кайдановский, которого мы знаем как Сталкера. В 1970-х сюда, к Всеволоду Абдулову, приходил Высоцкий.
Представьте себе этот подъезд в семь часов вечера. Дверь хлопает, ещё раз хлопает, ещё раз — и вниз по лестнице идёт весь Художественный театр разом, чтобы через двадцать минут выйти на сцену в Камергерском. Одни и те же ступени, одни и те же двери, одни и те же руки на одних и тех же ручках. Тридцать лет подряд. Сорок.
Что с ними сейчас
А сейчас с ними то, что бывает со всяким предметом, переставшим быть чьим-то. Двери на месте — их просто некому любить.
Фасад дому отреставрировали в 2018 году, доски начищены, статус — объект культурного наследия федерального значения. Охраняется государством фасад. Охраняется арка Мотовилова. Дверь в квартиру не охраняется никем: она проходит по ведомству частной жизни, и её судьба — вопрос вкуса, бюджета и настроения того, кто въехал сюда после Тарасовой. Кто-то менял на металл ещё в девяностые. Кто-то оставил как есть, и краска нарастала слоями, как годовые кольца: салатовый на бежевом, бежевый на коричневом, коричневый на дубовом лаке 1938 года. Кто-то врезал глазок, потом второй, потом кодовый замок, потом снял всё это и врезал заново.
Получилась археология. Каждая дверь в Глинищевском — вертикальный срез эпохи, где по слоям читается, как менялась страна: сталинский дуб, хрущёвский дерматин с гвоздиками, брежневская масляная краска, девяностые с их железом, двухтысячные с домофоном. Всё это на одном полотне, ни один музей такого не соберёт. И всё это сейчас медленно догнивает в подъезде, мимо которого каждый день проходят экскурсии, глядя на фасад.
Так что же делать?
Вопрос, который тут напрашивается, звучит просто. Если дом — памятник, а фасад — памятник, и арка — памятник, то почему дверь, к которой прикасалась рука Москвина, памятником не считается?
Ответ, наверное, в том, что мы охраняем то, что видно с улицы. Красоту как открытку. Дом в Глинищевском отреставрирован ровно настолько, насколько его снимают туристы, — и ни на сантиметр глубже. За порогом начинается территория, до которой государству нет дела, а жильцам — некогда.
Двери переживут ремонт или не переживут, тут никаких гарантий. Скорее всего, в какой-то момент их заменят на одинаковые железные, с одинаковой ручкой и одинаковым дверным глазком, и подъезд станет наконец безопасным и чистым. И только тогда, спохватившись, кто-нибудь напишет, что вот за этой самой дверью…
Так что сходите и посмотрите. Пока есть на что.
