Сообщение передаётся читателю или зрителю одновременно по нескольким каналам — вербальным и визуальным.

Эти каналы, или, точнее сказать, семиотические слои, частично пересекаются. Смысл, воспринятый аудиторией, — это всегда конгломерат посланий, приходящих по разным каналам.

— Ну, вот… вы… — проговорил он вместо всякого вступления. — Подите-ка сюда, к доске. Напишите… напишите вы нам… предложение. Да, да. Мелом, на доске. Вот такое предложение: «Глокая…» Написали? «Глокая куздра».

— Вот, — говорил он, — перед вами фраза, искусственно мною вымышленная. Можно подумать, что я нацело выдумал её. Но это не вполне так.

Но к этим выдуманным, «ничьим» корням я присоединил не вымышленные, а настоящие «служебные части» слов. Те, которые созданы русским языком, русским народом, — русские суффиксы и окончания. И они превратили мои искусственные корни в макеты, в «чучела» слов. Я составил из этих макетов фразу, и фраза эта оказалась макетом, моделью русской фразы. Вы её, видите, поняли. Вы можете даже перевести её; перевод будет примерно таков:

Синтаксические, морфологические и грамматические языковые конструкции сами по себе порождают некий контекстуальный смысл, определяемый именно ими, а не значениями корней слов, входящих в предложение.

Итак, ориентируясь на структуру высказывания, можно построить какую-никакую модель реальности.

Кстати, можем ли мы представить себе, что, будланув бокра, куздра проявила свою созидательную природу? Или это был акт агрессии?

Композиция — это язык. Один из тех, которые мы одновременно используем, формируя мультимодальное высказывание.

Структурными средствами языка композиции можно описать модель реальности, не зависящую от конкретных объектов. Реальность, состоящую из чистых отношений и процессов — но без конкретных фактических сущностей.

Описанная в композиционном высказывании структурная модель реальности может быть наполнена любой конкретикой. Это похоже на объектно-ориентированный подход в программировании.

Итак, синтаксический разбор композиционного высказывания:

Мы видим простейший, элементарный сюжет: обладающий некими чувственно воспринимаемыми качествами субъект-протагонист проявляет агентность в отношении объекта действия — и тем самым вступает в простейшую с  ним реляцию. Всё это происходит на фоне суммы некоторых обстоятельств.

Василий Кандинский пишет: «Геометрическая точка — это невидимый объект. И таким образом он должен быть определён в качестве объекта нематериального. В материальном отношении точка равна нулю», и далее: «Геометрическая точка в нашем представлении является теснейшей и единственной в своем роде связью молчания и речи.

Точка — это результат первого столкновения [художественного] орудия с материальной плоскостью, с грунтом. Такой основной плоскостью могут являться бумага, дерево, холст, штукатурка, металл и т. д. Орудием может быть карандаш, резец, кисть, игла и т. д. В этом столкновении основная плоскость оплодотворяется».

Мне представляется образ туго натянутой мембраны Небытия. С невидимой для нас стороны в неё упирается игла (орудие Художника). Происходит прокол — возникает сущее. Эта оплодотворяющая игла появляется и в моём наброске «онтологии чёрной пены»: «Так же как ад, чёрная дыра всё поглощает и ничего не выпускает. Горизонт событий представляет собой границу, за которой всё потеряно. Когда Бог вторгается в эту темноту, Он разрушает её, освещая изнутри, подобно тому, как свет засвечивает фотоплёнку, вследствие чего проявляются — становятся сущими — зримые образы.

А если мы вспомним наш образ лучевого пистолета в Божественной руке (с помощью которого в начале нашего текста Он охотился на пылинки, а затем колол орехи), мы тотчас увидим чёрную дыру как некий „пузырь небытия“, который Бог прокалывает сияющей иглой, выпуская наружу чувственно воспринимаемое бытие».

Самое время для цитаты из Хайдеггера: «Ничто не затягивает в себя, а сообразно своему существу отсылает от себя. Отсылание от себя как таковое есть вместе с тем — за счет того, что оно заставляет сущее ускользать, — отсылание к тонущему сущему в целом. Это отталкивание-отсылание к ускользающему сущему в целом, отовсюду теснящее нас при ужасе, есть существо Ничто: ничтожение. Оно не есть ни уничтожение сущего, ни итог какого-то отрицания. Ничтожение никак не позволяет и списать себя на счет уничтожения и отрицания. Ничто само ничтожит. ⟨…⟩ В светлой ночи ужасающего Ничто впервые происходит простейшее раскрытие сущего как такового: раскрывается, что оно есть сущее, а не Ничто».