Музей криптографии и «Каскад. Проект как метод»

Мы понимаем, что деятельность музеев исторически направлена на хранение и передачу определенного научного, в хорошем и широком смысле слова, содержания. Скажем честно, изначально это содержание доступнее взрослой аудитории. Для детей оно всегда требует интерпретации и адаптации. Если посмотреть хронологически, музей всегда был ориентирован именно на взрослую публику. Адаптация под детскую аудиторию произошла сравнительно недавно.

Выделение подросткового возраста в отдельное направление — это, как мне кажется, признак хорошего времени. Это произошло, когда появился определенный ресурс, в том числе человеческий и методический, чтобы осмысленно выделять подростков как отдельную категорию.

Здесь можно вспомнить школьную систему: начальная школа отделена от средней, средняя — от старшей. Это неслучайно. В музее также пересекаются разные возрастные и смысловые слои. Однако редко выпадает возможность отстроить отдельные музейные пространства. Хотя существуют практики, когда создаются детские залы или целые детские музеи — у этого подхода есть и плюсы, и минусы.

Все зависит от решений. Любой формат имеет право на существование. У меня первое образование юридическое, и, как человек с юридическим мышлением, я привыкла рассматривать вопрос с обеих сторон: защиты и обвинения. У идеи «отдельных пространств» есть очевидный плюс — возможность создать адаптированную среду, дать особый, опыт. Но есть и другая сторона: путь исключения.

Когда мы говорим об инклюзивности, не только связанной с инвалидностью, а шире — с разнообразием общества, важно помнить, что музей тоже является частью этого разнообразия. Когда мы создаем специальные пространства по какому-то признаку, например возраста, особенностей восприятия, мы частично исключаем эти группы из общего процесса. Мы создаем гомогенный опыт, лишая возможности столкнуться с «другим»: взглядом, опытом, историей. А ведь именно это столкновение формирует уважение и понимание.

Расскажу историю. Однажды мы с моим сыном, которому было на тот момент девять лет, поехали на машине во Владивосток. По дороге заходили в музеи в каждом городе, где останавливались. И вот мой сын все время тянул меня за руку: «Мам, мам! Ну расскажи им, как надо делать музеи!» У меня на это есть стандартный ответ: «Понимаешь, музеи должны быть разными — как и люди. Музеи не должны быть одинаковыми».

Люди часто стремятся все унифицировать. Давайте всем расскажем, какими должны быть музеи, установим стандарты, все классифицируем, разложим по полочкам. Но ведь люди очень разные. Тогда почему музеи должны быть одинаковыми? Музеи могут и должны быть разными. Благодаря им посетители получают особый опыт — это касается и вопроса о работе с подростками: когда есть возможность выделить подростковое направление в отдельную, самостоятельную работу, это всегда хорошо. Такое выделение позволяет идти вглубь и работать на долгосрочный результат. Но в целом у каждого музея разный объем ресурсов, задач и возможностей в этом контексте.

Подростковая аудитория меняется довольно быстро. Есть устойчивые вещи, но мы все живем в эпоху кризисов, и подростки проживают их по-своему. Их поведение, интересы, эмоциональные реакции — все это меняется. Музеям приходится адаптироваться: менять программы, форматы, пространство.

Подростковые программы редко бывают массовыми. Это не о посещаемости. Это об осознанном выборе работать с небольшой аудиторией, но углубленно и вдолгую. И мы видим в этом настоящую ценность. Я думаю, это был в хорошем смысле и тренд, и важный момент для всей музейной среды. Сейчас у всех разный опыт. Кто-то понял, что хочет работать так всегда. Кто-то попробовал, посмотрел на результаты и решил, что этот формат им не подходит.

Подростковая аудитория за последние 5 лет стала значительно менее устойчивой с точки зрения включения в долгосрочные программы. Неопределенности очень много, сложно договориться, дать обещание на что-то долгосрочное, на годовую программу, например.

Наша проектировочная идея выглядела так: если мы интересно и понятно расскажем подростку, то интересно и понятно будет всем. В этом смысле нам часто говорили про проектировании: «Вы делаете детский музей». Мы не делали детский музей. Мы исходили из гипотезы, что подросток — это средняя и старшая школа. Это тот возраст, когда ты, во-первых, отделяешься от детской аудитории: тебе не нравятся заигрывания, но тебе нужно, чтобы было «ясно и понятно». И нужна мотивация — ответ на вопрос «а зачем мне это знать?».

Очень важной частью разработки концепции было понимание: «А зачем человеку Музей криптографии? Что мы дадим посетителю? Какую ценность создаем для него?». Мы хотели сделать полезный музей.

Когда мы пошли от позиции «зачем это человеку и почему это полезно», мы очень быстро пришли к теме коммуникации — к тому, что человек пользуется криптографией каждый день, но не знает об этом. И первым ответом стала обратная хронология. Это универсальное решение для всех наших посетителей: почему тебе вообще нужно об этом знать? Прямая хронология понятна — технологии развиваются линейно: появляется новый способ передачи данных, появляется способ его защитить. Но, идя с конца, мы постоянно натыкаемся на знакомые явления. И нам показалось важным сразу погрузить человека, особенно подростка, в среду, в которой он находится каждый день, и показать, как она функционирует.

Было много обсуждений — даже о том, стоит ли нам называться музеем. Но мы все-таки хотели быть музеем и собирали коллекцию. Просто у подростков есть стигматизация самого слова «музей».

Во время проектирования у нас работала молодежная команда. Мы запускали проект в пандемию, объявили open call и собрали ребят из разных городов России. Среди участников было несколько ребят с инвалидностью, которые очень помогли при разработке доступной среды. Они каждое воскресенье встречались онлайн, выбирая удобное время с учетом часовых поясов. Ребята погружались в темы криптографии и современных технологий, изучали наши тексты, говорили, где скучно, где непонятно. Смотрели списки вопросов, обсуждали формулировки. Это было важное совместное тестирование.

Главная задача — максимально исключить сложные термины. Даже тот гик-контент, который рассчитан на профессионалов, запускается отдельно — с помощью специальной карточки-ключа, которую получаешь на входе. Хочешь формулы и сложные термины — пожалуйста, у нас есть ряд инсталляций для более продвинутых в теме. Для всех остальных — материал подается так, чтобы нужно было немного подумать, но не перегружаться. Были строгие требования к длительности роликов и длине текстов. Это действительно была непростая задача — все время искать баланс.

Если говорить о подростках, то я бы выделила два основных формата, которые сегодня существуют.

Первый формат — это когда мы говорим о музее как о пространстве. Возможность просто быть в своем режиме. Мы должны честно признать, что огромное количество подростков приходит в музей не по своей воле, а потому, что их приводят туда классом. Об этом редко говорят, но подростковая аудитория тоже часто приходит организованно. Это большой поток — люди, которые оказываются у нас, получают свой опыт, но они не сами приняли решение этот опыт получить. Поэтому бывает непросто, иногда даже очень сложно. Бывает грубость, бывает агрессия.

В таких случаях важным музейным опытом становится не столько интеллектуальный, сколько опыт уважительного отношения к себе и другому. Например, когда мы видим, что подростку некомфортно в группе — а от этого дискомфорт испытывают и другие участники, и ведущие — иногда самым действенным оказывается просто дать возможность уйти и вернуться, когда станет комфортно. Побыть одному, походить по экспозиции, дойти до кофейни, выпить какао или воды, а потом вернуться. Даже этот маленький шаг — просто дать право выбора — оказывается важным. Чтобы посещение стало не обязанностью, а личным решением.

Иногда это непросто: школа может ожидать, что музей «должен» удержать всех, заставить, заинтересовать. Но мы — лишь часть их опыта. Они ехали час или полтора, что-то уже происходило с утра, и мы не можем это не учитывать. Поэтому иногда единственно правильным решением бывает сказать: «Возьми пять-десять минут, проведи их так, как тебе нужно». И чаще всего это работает. Когда у человека появляется возможность выбора, он быстрее включается. Это кажется мелочью, но на деле — ключевой момент: сделать так, чтобы визит стал его собственным опытом.

Если говорить о втором направлении, то я верю в лабораторные форматы. Когда подросток получает определенную информацию, перерабатывает ее и создает что-то свое. Это, на мой взгляд, максимально эффективный результат. Когда человек способен воспринять, осмыслить и произвести что-то новое — для себя или для других. Создание — очень мощная практика. Хотя важно понимать: не все должны что-то создавать. Поэтому хорошо, когда в музее есть разные форматы — от более массовых до углубленных, где учитываются особенности подростковой аудитории.